Пока мы беседовали — не знаю, правда, как нам удавалось расслышать друг друга, — диспут достиг кульминации. Вмешались лучники, повинуясь приказу Бернарда Ги, и выстроились посредине залы, препятствуя двум шеренгам прийти в решающее соприкосновение. Но нападающие и обороняющиеся, находясь по разные стороны крепостной стены, осыпали друг друга попреками и ругательствами, которые я смогу привести лишь выборочно и без всякой надежды установить в отдельных случаях авторство, ибо необходимо учитывать, что все эти выступления произносились не по очереди — как протекала бы подобная дискуссия у меня на родине, — а по южному обыкновению: таким образом, что каждое высказывание накатывалось на предыдущее, как волны бушующего моря.
«В Евангелии сказано, что Христос имел кошелек!»
«Уймись ты со своим кошельком, который вы малюете даже на распятиях! Ты что думаешь — по какой причине Господь Бог, будучи в Иерусалиме, каждый вечер возвращался в Вифанию?»
«Если Господь Бог предпочитал ночевать в Вифании, это его дело! Ты что, будешь указывать, где ему ночевать?»
«Нет, я не буду указывать, старый козел! Но имей в виду: Господь Бог возвращался в Вифанию потому, что у него не было денег заплатить за гостиницу в Иерусалиме!»
«Сам ты козел, Бонаграция! А чем, по-твоему, питался Господь Бог в Иерусалиме?»
«Ты что, считаешь, что если лошадь берет от хозяина корм, чтоб не умереть с голоду, — этот корм ее имущество?»
«Ага! Ты сравнил Христа с лошадью!»
«Нет, это ты сравнил Христа с продажными прелатами, которые кишат у вас при дворе, как в навозной куче!»
«Вот как? А сколько раз папская курия впутывалась в судебные процессы, чтобы вызволять ваше собственное добро?»
«Церковное добро, а не наше собственное! Мы им только пользуемся!»
«Пользуетесь, чтобы объедаться, чтобы обставлять ваши роскошные храмы золотыми статуями! Ах, лицемеры, вместилища беззаконий, гробы повапленные, клоаки разврата! Вам прекрасно известно, что милосердие, а вовсе не бедность — главный принцип праведной жизни!»
«Это сказал ваш прожора Фома Аквинский!»
«Ты, кощун! Думай что мелешь! Тот, кого ты назвал прожорой, — канонизованный святой, почитаемый римской церковью!»
«Фу-ты, ну-ты! Канонизованный святой! Да Иоанн его канонизовал, чтоб насолить францисканцам! Ваш папа не имеет права назначать святых, потому что сам он еретик! И вообще ересиарх!»
«Эту песенку мы не впервые слышим! Поете под дудку баварского чучела, повторяете то же, что он тявкал в Саксенгаузене с подсказки вашего Убертина!»
«Выбирай выражения, ты, свинья, отродье Вавилонской курвы и всех прочих шлюх! Всем известно, что в тот год Убертин был не при императоре, а как раз в вашем Авиньоне, на службе у кардинала Орсини, и папа даже посылал его с поручением в Арагон!»
«Знаем, знаем, как он терся со своим обетом бедности у стола кардинала! Точно так же как теперь околачивается в самом богатом аббатстве на полуострове! Убертин, а если тебя там не было, скажи, кто подсунул Людовику твои писания?»
«Что я, виноват, если Людовик использовал мои писания? Конечно, твои он не использует, поскольку ты неграмотный!»
«Кто, я неграмотный? А ваш Франциск был грамотный, что разговаривал только с курицами?»
«Святотатство!»
«Это ты святотатствовал, полубратский потаскун!»
«Никогда я не был потаскуном, и ты это знаешь!»
«А кем ты был со своими полубратьями, когда залезал в кровать Клары Монтефалькской?»
«Разрази и убей тебя Господь! Я в те времена был инквизитором, а Клара уже и тогда вся благоухала святостью!»
«Клара-то благоухала, да ты не к тем запахам принюхивался, когда читал утреню монашенкам!»
«Говори, говори, гнев Господен все равно тебя постигнет, как постигнет и твоего хозяина, пригревшего двух отъявленных еретиков — остгота Экгарта и английского чернокнижника, которого вы зовете Бранусертоном!»
«Достопочтенные братья, достопочтенные братья!» — взывали кардинал Бертран и Аббат.

Что это за судно? -- спросил я.
-- Лоцманский бот "Леди Майн", -- ответил Ларсен. -- Доставил своих
лоцманов и возвращается в СанФранциско. При таком ветре будет там через
пять-шесть часов.
-- Будьте добры дать им сигнал, чтобы они переправили меня на берег.
-- Очень сожалею, но я уронил свою сигнальную книгу за борт, -- ответил
капитан, и в группе охотников послышался смех.
Секунду я колебался, глядя ему прямо в глаза.
Я видел, как жестоко разделался он с юнгой, и знал, что меня, быть
может, ожидает то же самое, если не что-нибудь еще хуже. Повторяю, я
колебался, а потом сделал то, что до сих пор считаю самым смелым поступком в
моей жизни. Я бросился к борту и, размахивая руками, крикнул:
-- "Леди Майн", эй! Свезите меня на берег. Тысячу долларов за доставку
на берег!
Я впился взглядом в двоих людей, стоявших у штурвала. Один из них
правил, другой поднес к губам рупор. Я не поворачивал головы и каждую
секунду ждал, что зверь-человек, стоявший за моей спиной, одним ударом
уложит меня на месте. Наконец -- мне показалось, что прошли века, -- я не
выдержал и оглянулся. Ларсен не тронулся с места. Он стоял в той же позе, --
слегка покачиваясь на расставленных ногах, и раскуривал новую сигару.
-- В чем дело? Случилось что-нибудь? -- раздалось с "Леди Майн".
-- Да! Да! -- благим матом заорал я. -- Спасите, спасите! Тысячу
долларов за доставку на берег!
-- Ребята хватили лишнего в Фриско! -- раздался голос Ларсена. -- Этот
вот, -- он указал на меня, -- допился уже до зеленого змия!
На "Леди Майн" расхохотались в рупор, и судно пошло мимо.
-- Всыпьте ему как следует от нашего имени! -- долетели напутственные
слова, и стоявшие у штурвала помахали руками в знак приветствия.

Но если его так хорошо знают, -- возразил я, -- как же ему удается
набирать себе экипаж?
-- А как это всегда находят людей на какую угодно работу, хоть на
земле, хоть на море? -- с кельтской горячностью возразил Луис. -- Разве ты
увидел бы меня на борту этой шхуны, если бы я не был пьян, как свинья, когда
подмахнул контракт?
Кое-кто здесь такой народ, что им не попасть на порядочное судно. Взять
хоть наших охотников. А другие, бедняги, матросня с бака, сами не знали,
куда они нанимаются. Ну да они еще узнают! Узнают и проклянут тот день,
когда родились на свет! Жаль мне их, но я должен прежде всего думать о
толстом старом Луисе и о том, что его ждет. Только, смотри, молчок! Я тебе
ни слова не говорил.
Эти охотники -- порядочная дрянь, -- через минуту начал он снова, так
как отличался необычайной словоохотливостью. -- Дай срок, они еще разойдутся
и покажут себя. Ну да Ларсен живо их скрутит. Только он и может нагнать на
них страху. Вот, возьми хоть моего охотника Хорнера. Уж такой тихоня с виду,
спокойный да вежливый, прямо как барышня, воды, кажется, не замутит. А ведь
в прошлом году укокошил своего рулевого. Несчастный случай, и все. Но я
встретил потом в Иокогаме гребца, и он рассказал мне, как было дело. А этот
маленький чернявый проходимец Смок -- ведь он отбыл три года на сибирских
соляных копях за браконьерство: охотился в русском заповеднике на Медном
острове. Его там сковали нога с ногой и рука с рукой с другим каторжником.
Так вот на работе между ними что-то вышло, и Смок отправил своего товарища
из шахты наверх в бадьях с солью. Только отправлял он его по частям: сегодня
-- ногу, завтра -- руку, послезавтра -- голову...