—Солнце дает жизнь всему живому на земле, — начал я спокойно, — но уберите
атмосферу, и оно превратит эту планету в безжизненную пустыню. Я к тому,
что солнцу плевать на ваше к нему отношение. Оно такое, какое должно быть,
и никакое иначе.
—Я пока что не улавливаю связи, — холодно обронил писатель.
—Закон, по которому существует все сущее — это просто колоссальная сила.
Она ни добрая, ни злая. Ее главная цель — существование вселенной. И в
этом смысле она всегда благо, и доказательство этому то, что вселенная
таки существует, и заметьте — человечество существует тоже. Понятия о
добродетелях, которые вы воспитали в себе тысячелетиями, несомненно нужны,
как некий механизм наведения порядка именно в жизни людей, но на этом его
смысл заканчивается. Вы, люди, слишком любите себя. Настолько, что готовы
возводить собственное горе в ранг Господнего наказания. Но дело то в
другом. Все объекты вселенной взаимосвязаны, и если что-то происходит с
одним из них, это скажется и на других. Не на всех, но на некоторых
обязательно скажется.
—И что, если умирает ребенок, то где-то загорается звезда? — его губы
скривились в грустной улыбке.
—Хм… — признаться, он меня озадачил. — Скажу честно, не знаю. Но вопрос
хороший.
—Я тоже так отвечаю, когда нет желания искать ответ, — вот так он меня
попустил.
Я сделал паузу для глотка алкоголя. Взглянул на часы — шестнадцать минут.
Я собрался было продолжить объяснение, но писатель меня опередил:
—Я понимаю, о чем вы говорите. В картине, которую вы обрисовали, вселенная
— это бесконечная паутина, трехмерная паутина. А может и многомерная.
Узелки этой решетки — объекты. В мире людей это отдельные человеки.
Понятно, что все они как-то связаны между собой. Если человек умирает, то
некоторые связи рвутся, некоторые наоборот соединятся, минуя уже
несуществующий объект. То есть, от этого «умершего» узелка расходятся
волны изменения связей, как от камня, брошенного в воду.
Я в очередной раз поздравил себя с отличным собеседником. Мой «клиент» в
двух словах обрисовал то, на что мне бы потребовалось получасовая речь.
Писатель подкурил еще одну сигарету, неторопливо выдохнул дым, поднес к
губам стакан.
—Эх, знать бы, что умру не от цирроза печени, больше бы себя баловал сим
чудным напитком, — блаженно смакуя коньяк, произнес он. — Скажите мне,
уважаемый, каким образом моя смерть скажется на развитии вселенной?
Тут я мог либо гадать, либо мыслить логично. Я предпочел второе.
—Допустим, дело будет обстоять следующим образом: это поднимет рейтинг
вашего творчества. Выйдет несколько статей о ваших книгах, вас переиздадут
большим тиражом. В конце концов, совершенно незнакомый вам человек на
другом краю планеты прочтет ваш роман, и что-то такое его там заденет
настолько, что он изменит взгляды на жизнь, и сделает то, чего раньше
никогда бы не сделал. То есть, пойдет цепная реакция, и результаты будут
обязательно.
—Допустим? — переспросилон серьезно. — То есть, все это только возможно и
вовсе не факт, что именно так и произойдет?
—Да поймите, я не знаю, что именно произойдет. Для этого надо отслеживать
миллионы причинно-следственных связей — это занятие не по мне. Увы. Я
смотрю на вашу жизнь почти так же, как ее видите вы — родился, учился,
работал, родил детей, умер. Начало вашей истории теряется в глубоком
прошлом, и положено оно совершенно неизвестными вам людьми и силами. И
будущее будет таким, каким оно будет, отчасти и благодаря вам тоже.
Пытаться понять все в данном контексте невозможно. Это все равно, что
открыть толстую книгу на середине, прочитать одно предложение и уразуметь
о чем идет речь, как все начиналось, чем закончиться и почему оно все
такое, и никакое иначе.
Писатель кивнул.
—Что ж… — произнес он задумчиво. — Всегда мечтал стать знаменитым
посмертно.
Он улыбнулся и протянул свой стакан в моем направлении. Я чокнулся с ним,
допил, бросил взгляд на часы, и мне стало грустно. Хронос — кровавый
каннибал, безжалостный пожиратель реальности, он оставил нам всего лишь
четыре минуты.
—Что, совсем не долго? — очевидно, он прочитал на моем лице сожаление.
—Да. Увы.
Он молчал пару секунд, потом неторопливо продолжил:
—Приятно осознавать, что моя жизнь и тем более смерть — явление хоть и
малозначимые, но необходимые в жизни такой сущности, как вселенная.
Надеюсь, я ее не подвел… Ну а я… Я ни о чем не жалею. Я пытался создавать
свои собственные сущности. Ведь сказано же, что мы по образу и подобию
сотворены… стало быть и творческое начало у нас от той самой силы, о
которой вы говорили. Я спокоен, и я готов.
Он и в самом деле говорил спокойно, а я… я не нашелся, что ему ответить.
Писатель разлил по стаканам остатки коньяка, мы звякнули стеклом, молча
выпили. Мне хотелось сказать ему что-нибудь, но ничего толкового в голову
не шло. Моя черепная коробка не соизволила родить даже занюханную
банальность. Возможно ее — мою голову — следовало стукнуть, дабы она
заработала снова, но в этой комнате кандидатур на ту процедуру не
оказалось. Я просто сидел и пялился на свои часы. И когда осталось
несколько последних секунд, я поднял глаза и встретил спокойный взгляд
писателя. Он спросил:
—И как оно там — на том берегу Стикса?
—Там так же спокойно, как и у вас в душе, — я соврал, потому что понятия
не имел, какой там ответ. — Прощайте.
И он умер.
4.
Звезды давно уже висели над городом, словно грозди спелой черешни. Луны не
было, и если бы не огни набережной, мерцающие на противоположной стороне
реки, было бы совершенно темно — на этой стороне не работал ни один
фонарь.
Этой ночью нас собралось пятеро. Танатос 112, 63, 81, 140 и я — ваш
покорный слуга, семьдесят восьмой по счету. Сто двенадцатый отвинтил
пробку, бутылка текилы пошла по кругу.
—Как прошел день?
—Нервно. Кто у тебя был?
—Коммерсант, банковский клерк, шестилетний ребенок… У тебя?
—Адвокат, дизайнер, домохозяйка, школьник… А ты?
—Спортсмен-вышибала, девушка-самоубийца, писатель…
—Пенсионер, военный в отставке, парнишка на роликах, наркоман…
—Проститутка, ветеран, грудной младенец, бомж…
—Ничего не меняется…
—Послушайте, что заявил мне мой «клиент», который адвокат. Сказал, что
если его ждет Страшный суд, то у него есть к Богу пару претензий, которые
его — адвоката — оправдают. И еще сказал, что жизнь его была полное
дерьмо, следовательно, свой срок он отмотал заранее, так что ад ему не
светит, в противном же случае он построит из апелляций Вавилонскую башню,
залезет на нее и доведет до истерики всех архангелов.
—Смешно…
—Ridiculus homunculus...*****
—Да, забавный человек попался. У тебя было что-нибудь интересное?
—Последние пол часа провел в автомобиле «клиента». Коммерсант сорока двух
лет от роду. Я сидел на заднем сиденье, и он понятия не имел о моем
присутствии. Все это время «клиент» объяснял сам себе совершенно
умиротворенным голосом, что абсолютно все люди уроды, и что он их всех
ненавидит. Потом не вписался в поворот.
—Мой дизайнер спросил, почему я так дерьмово выгляжу? Сказал, что для его
Смерти, я кажусь слишком обыденно. Должно быть, в его представлении Смерть
обязана быть эталоном готичности.
—Забавно. А ты?
—Мой «клиент» — писатель. Он спросил: если умирает ни в чем не повинный
ребенок, то где-то загорается звезда?
—Хм…
—Интересно.
—И что ты ответил?
—Ничего. Но я думаю… я думаю, что это возможно…
Предутренний сумрак размазывал звезды по небу. Текилу допили, и нужно было
возвращаться к работе. Люди, они ведь ждут нас. Даже если не знают об
этом. Потому что каждая минута их жизни может оказаться последней.